Счастье бывает разным. Счастье значит запердолиться с разбегу в реку так, чтобы было много брызгов и чтобы потом еще много прыгать. Счастье вообще часто значит разбег: за котом, с которым непонятно, что делать, когда догонишь, за мамой, которую нужно охранять от всех, за далеко заброшенной игрушкой, за другой собакой или от нее. Прижимаешь уши, вытягиваешь голову - и узнаешь, как сильно может растянуться в прыжке твое тело. И с каждым прыжком узнаешь это лучше и лучше. Упругие, длинные, звонкие прыжки. А бывает счастье интимное, по секрету от всех. Это когда в траве - не часто, раз в пару месяцев! - найдешь что-нибудь отвратительное и съедобное. И потом слюняво чавкаешь, воровато озираясь. Иногда прокатывает. Но самое большое счастье - это когда ты разбегаешься и всеми своими, сколько их там есть, в этой пасти, все этими зубами с наслаждением, зажмурившись от восторга, под вопли, хлопки, шлепки и пинки, - вцепиться и повиснуть. Тогда весь мир сосредоточивается в этом устремлении, в этой тяжести, в этом напряжении. Он сжимается в пасти, этот мир, упругий, напряженный, который такое блаженство держать - люди думают, в руках - в зубах! И тогда можно попытаться оторвать кусок. Рвануть несколько раз. Но, как правило, не поддается. Тогда можно еще раз просто повиснуть всем телом и продолжать сжимать челюсти, сжимать, внутренне замирая и ликуя. И тут приходит самое большое разочарование - это хозяин вторгается в твой личный космос своей командой "Дай". Можно сделать вид, что не услашал, что нарушитель незаметно сопротивляется, что надо еще надавить - и он будет повержен наверняка, ты просто не видишь оттуда, хозяин. Но не прокатывает. А вторую команду хозяин без того, чтобы дать пня, не дает. Яркое счастье, короткое счастье. Дышит, главное, как тяжело, бандит-то! Ты это, слышь, дай теперь хозяину в морду, просто попытайся, я так тебя прошу, мне так хочется еще на тебе повиснуть! И иногда ряженый бандит, будто услышав эти мольбы, в самом деле предпринимал или попытку к бегству, или попытку достать меня какой-нибуть палкой. О, как хорошо знает немецкая овчарка свои зубы! Как хорошо знает немецкая овчакра запах защитных материалов на руке нарушителя, как хорошо она знает ту границу, за которой защита заканчивается. И уж если вы разозлили немецкую овчарку - дайте ей укусить себя хотя бы в защищенном месте, не разочаровывайте ее! Потому что она слишком хорошо знает, где заканчивается на вашей руке якобы скрытая и совсем незаметная защита.
У щенка, которого однажды принесли в дом, от универсального - всеквартирного и всеуличного - восторга существования часто не вылезал даже, а с энтузиазмом выпадал изо рта длинный язык. Он правда был удивительно длинным и тогда в самой глубине на этом языке можно было увидеть маленькое родимое пятнышко, формой напоминавшее Африку. Потом я это пятнышко больше не видел, растворилось оно, что ли, и я совсем о нем забыл. Крови его были самого бирюзового цвета, дед по отцу - сам Jack von Noricum, знаменитый кобель, в первой половине девяностых не сходивший с обложек специализированных журналов. Владельцы питомника предложили русской фрау самой назвать щенков из нового помета. На этот раз клички должны были начинаться на "И". "Только не Иваном, пожалуйста". Русская фрау на следующий день распеределила Итона и Иво между двумя кобелями, и потом еще неделю думала, кого выбрать. Склонялась к Итону, а потом взяла и уехала домой с Иво. Iwo vom Franz Josef. Непостоянные русские фрау.
Он встречал любого, приходящего к нам в дом, с той избыточной и совершенно человеческой радостью, которую принято называть собачьей. Процесс его обучения (мне вначале было 15 лет, мои амбиции в тот период, думаю, понятны) не очень походил на научение собаки чему-то. Он ловил все не просто быстро или на лету, а как будто вспоминал то, чему его научили совсем недавно. По команде "ле..." он буквально падал на землю и договаривать "...жать!" часто было лишним. По команде "можно", стихийно заменившей у нас "гуляй", он срывался с места с пробуксовкой. По команде "фас"... Впрочем, я ни разу не успел до конца произнести эту команду: по одному звуку "ф..." он мчался спасать мир. О нашей "рядовости", то есть выполнении команды "рядом", в районе ходили рассказы. Не легенды, - заметь, читатель! Потому что он знал, что его доблесть - не в том, чтобы слинять от хозяина в темный двор к блохастым дворнягам, и уж точно не в том, чтобы не выполнить в пятнадцатый раз отданную команду (Ко мне Джек ко мне ну ко мне говорю ай накажу кому сказал ко мне дрянь ко мне нанана колбаски хочешь ко мне нанана), а в том, чтобы при выполнении команды сберечь два милиметра лишнего движения здесь и добавить два градуса поворота тут. Его личное достоинство состояло в том, чтобы идти по команде "рядом" без поводка на улице любой степени оживленности так, будто его плечо было приклеено к моему колену. Последние семь лет поводка он не знал. Так мы ездили на трамвае на площадку, то есть место, где мы с ним поначалу учились, а потом я стал работать дрессировщиком.
Разговоры в трамвае о собаках - отдельная тема. Потому что в России все люди, как известно, разбираются в том, хороша или плоха была Советская власть и как воспитывать детей. И еще в том, как выглядит немецкая овчарка. Представления о последней являются, как правило, смесью смутных воспоминаний о фильме "Четыре танкиста и собака", собственных детских рисунков гуашью ("а теперь, деточка, нарисуй нам овчарку!"), воспоминании о том, как выглядел волк в зоопарке тридцать лет назад и еще чего-то, туманно-милицейского, Мухтарно-выглядящего. Да, и в соседнем дворе живет Рекс, его тоже возят на трамвае.
"Молодой человек, а как порода называется?)
"Немецкая овчарка"
"Чу! Да вас обманули, конечно, какая же это овчарка, у вас помесь с колли"
Но мы никогда не спорили. Нам это было неинтересно. Хотя да, длина нашей шерсти едва-едва укладывалась в стандарт породы. Однажды меня попросил заняться его Каратом знакомый знакомых, добрый дядя. Карата он купил одним темным и предприимчивым в кинологическом отношении вечером на Кондратьевском рынке. Щенок сидел в коробке и порядком замерз, глаза жалобно блестели. Торговка в пуховом платке уверяла, что 100 рублей - совсем не деньги за такую племенную роскошь, за этого чистопороднейшего, элитнейшего представителя благородного племени немецких овчарок. Название породы она произносила с должным благоговением. Блохи исчели через месяц упорной борьбы. Глистов прогонять не стали - зачем, ведь их у племенных собак не бывает. "А у тебя тоже немец?" снисходительно спросил меня хозяин Карата при нашем знакомстве. Я сказал, что да. "Какие они разные бывают!" - недоверчиво покосился он на Иво. Я согласился.
Карат! Его счастье, должно было заключаться в сидении на цепи и в воплях по поводу проходящих дачников. Потому что наследственность, господа, - это серьезная штука. Хвост был крючком и уши долго не хотели вставать. Но его хозяин был целеустремленным мужчиной. И уж если он завел немецкую овчарку, она должна была уметь защитить хозяина. Так я на недолгое время стал дрессировщиком этого пса. Так этот пес оказался вынужден отвечать за хитрый маркетинговый прием тетки, которая нашла его с братьями в подвале. В защитно-караульной службе, когда тебе приводят нерешительную собаку, очень важно ее "перебояться", то есть объяснить, что даже если тебе очень страшно, то мне еще страшнее, и стоит тебе один раз жалко тявкнуть - я брошусь бежать, а твоя самооценка сенбернарово вырастет. Но это не работало. Иво смотрел на его трусливые броски из стороны в сторону, и ему было стыдно в этой ситуации даже за меня. А мне было стыдно просто так, но в 19 лет мне сильно нужна была работа, и я честно пытался вытащить из этого труса хоть что-нибудь дельное. Слава Богу, кто-то шепнул хозяину, что настоящих немцев воспитывают не частным образом, а в милицейском питомнике в Янино - и больше мы не встречались. Но каждый раз после занятия моя собака приклеивалась плечом к моему колену по команде "рядом" и мы картиннейшим образом удалялись в направлении дома. Его доблесть, моя гордость.
Однажды мы пешком прошли от Новочеркассой до Дворцовой площади и обратно по Невскому. Была теплая летняя субботняя ночь, народу было довольно много, но мне ни разу не пришлось сказать "рядом" хотя бы чуть громче. Моя собака знала, что такое доблесть. А доблесть - это когда ты идешь с хозяином рядом без поводка и не шарахаешься ни от машин, ни от гопников, тянущих пьяные лапы. Мы оба гордились этим его умением. А потом, когда мы пришли к мосту Александра Невского, нам оставалось подождать час, пока его сведут. И водители, вместе с нами на левом берегу ожидавшие сведения моста, с умилением смотрели, как по команде какая-то собака ("колли-не колли... Но не овчарка, точно... Но красиивый!") радостно прыгала в течение этого часа через заборчики, преграждавшие путь машинам к середине моста. Потому что просто выполнить команду - это еще не вполне доблесть. Доблесть - это выполнить команду с радостью.
"Смотри, какой красавец!" - я часто слышал эти слова, сказанные женскими голосами в моем направлении, ох, как часто! Увы, я никогда не бывал причиной этих возгласов: восхищение гарантированно относилось к Ваське.
Потом у него подряд случилось несколько свадеб. Он был скромен и застенчив, его невесты удивительным образом походили на своих хозяек: одна истеричка, одна дура, одна героиня. Про истеричку рассказывали, что первому своему мужу она до такой степени не хотела отдаваться, что пришлось ее привязать к батарее. Уж не знаю, про кого рассказывала хозяйка: про свою собаку или все-таки про себя. Я серьезно. Но Васька был обаятелен, настойчив и нежен. Мне было 19 и я был рад, что хоть одному из нас наконец-то повезло. Того его сына я потом дрессировал на Просвете.
Он с радостью брал любые барьеры: скамейки, шлагбаумы, ограждения, стволы деревьев, стопки железобетонных плит. Самое веселое было в его сверкающих удаляющихся пятках. "Прыг-прыг-прыг-прыг" - вдоль дорожки через заборчик. Нерешительное при первом взгляде на очередной забор, который я обнаружил, но отчаянное и старательное "прыыыыыг" - метр-восемьдесят был нашим личным рекордом. Дети-акселераты, что ли, воспитывались в том детском саду. Еще можно было здорово напрыгаться в глубоком снеге и высокой траве.
Он воспитал кота, которого я завел однажды. Мы к тому моменту жили уже одни, а два молодых, как бы это поточнее выразиться, кобеля в однокомнатной квартирке - это то, от чего гормональный фон жилища начинает зашкаливать. Друзья советовали завести женщину (ну, как это тогда называлось), я же выбирал между рыбкой и птичкой. Остановился на кошечке. Привез домой. Маленькая-маленькая была, умещалась на моей ладони (а я никогда не был членом баскетбольной команды) всеми четырьмя лапами. Спала со мной на подушке ласковая-ласковая. Это была настоящая гармония, качественнейшая сублимация несостоявшейся любви: мы с ней - на подушке, верный пес - внизу у кровати. Однажды утром я еще раз заглянул ей под хвост. Если бы был прибор, измерявший гормональный фон квартиры, он сломался бы при виде того, что я там обнаружил. Теперь нас было трое на тридцати квадратных метрах. Котяра стал стремительно рости, дорос до восьми килограмм - и навсегда сохранил восторженно-нежное отношение к собаке. Он не знал, как выразить это чувство, он ложился к нему поближе, вплотную, еще плотнее, пел свои кошачьи песни, но всего этого не хватало. Он залезал ему на голову, жрал из его миски (!), играл с его лапами, терся головой о собачьи клыки, и на любое проявление собачьего недовольства реагировал только усилением градуса нежности. Кот с тех пор подходит по команде и пьет из собачьего ведра.
Картинка получается идиллическая, сам знаю. Он, конечно, совершал свои собачьи преступления.
"...как помойник, слышишь? Самый настоящий ПА-МОЙНИК!!!!" - не могло его заставить не брать в рот какую-нибудь тухлятину с газона. По счастью, тухлятина в нашем районе случалась не так часто. "...как пекинес, слышишь? ПЕ-КИНЕС!!!!" - не могло его заставить не залезать на диван, когда этого никто не мог увидеть. За десять лет он один раз позволил себе не подойти ко мне по команде: мы уходили домой с прогулки, я уже попрощался собачниками, а он просто плюнул на все предрассудки и не хотел оторваться от своего флирта. Я повторил "ко мне!" второй раз. И третий. Позор, глупость и стыд. Лучше было провалиться сквозь землю, чем повысить голос. Собачники с замиранием следили. Но у него был достойный повод раз в жизни послать меня ко всем чертям. Как истинный джентльмен, он никогда не интересовался происхождением той или иной дамы его сердца. От себя замечу, что та кокетливая толстозадая сучка, ставшая причиной нашего позора, была дворняжкой вполне малоохтинского разлива. И еще одно, последнее его преступление, о котором не скажу. Меня рядом не было, он был у родителей, к которым приехала моя сестра. До сих пор они говорят, что собака на какую-то секунду сошла с ума. На что я до сих пор отвечаю, что если вы едете на BMW и врезаетесь в столб, то сказать, что машина плоха - самое удобное. Чудовищное по нашим с ним меркам, запредельное преступление. Кажется, я недавно начал понимать, о чем он подумал в ту секунду, на что среагировал.
Был он, кстати, всю жизнь дружелюбен и добродушен при всей его охранной мощи. Как и все по-настоящему сильные. Достаточно вспомнить, как на занятии по зищитно-караульной службе пятилетний сын полоумной хозяйки за соседний столб пристегнутой собаки запросто подошел к нему, мечтавшему об одном - вот сейчас со всей страстью и сладостью вцепиться вон в того мужика, - подошел, говорю, этот ребенок к орущей и лающей немецкой овчарке - лишите эту идиотку родительских прав! - и, завороженный его пушистыми, неизъяснимо нежными ушами, стал их, как это сказать... выкручивать. Я помогал в тот момент другим хозяевам на другом конце площадки и, обернувшись, похолодел от ужаса. Мне представился мелиционер, расстреливающий мою собаку в отместку за загрызенного ребенка - лишите же эту идиотку родительский прав, - уголовный кодекс, Сибирь, вьюга. Но Иво просто отошел на два шага, дескать, не мешай, мальчик, у меня тут борьба с бандитизмом, - и продолжил лай, захлеб, рывки, броски. Достойный своей мамы мальчик продолжал преследовать единственное, что его интересовало в ту минуту - ууууууушиииии - и Ваське пришлось еще несколько раз отходить от мальчика. У него и мысли в самый захлебно-злобный момент не было сублимировать все с ребенком.
Так прошли несколько лет. Он был непоколебим в своих представлениях о гордости и верности, о счастье и радости. Чем он и стал в результате: гордость, верность, радость. Сливавшиеся в мое тогдашнее счастье.
По-настоящему ему никогда не пришлось меня защищать. За исключением одного осеннего вечера, когда по команде мгновенно появившаяся из-за угла моя собака подошла ко мне, была взята за ошейник и так внятно и низко сказала что-то вроде "рррр-гав", что последующее мое уверение, что "первый, кто сунется...." уже не имело никакого смысла. Соваться никому не захотелось. До сих пор я не вполне понимаю, как он все понял. Он, любивший людей, и привыкший, что опасность начинается только после слова "чужой!", за долю секунды просек все намерения этих добрых людей, интересовавшихся, не найдется ли у меня закурить, а десять рублей, а по морде.
Потом наступило лето, в которое я был непривычно сильно занят. Мы с ним успевали недолго гулять два раза в день, и все. Ему уже было девять, у него были хронические болячки плюс артроз (хромал на левую переднюю), но он был по-прежнему игрив, по-собачьему беззаботен и лучист.
Но в августе одним вечером до меня вдруг дошло, что это уже не первый раз, что уже, пожалуй, третий-четвертый день подряд... "Какая густая кровь у Вашей собаки. Слишком густая." - сказали мне на следующий день в ветеринарном кабинете, пытаясь взять у него кровь на анализ. (Завязанная бинтом морда, в глазах лютая ненависть к белохалатникам.) И добавили: "Езжайте на Жерновку". Мы поймали машину и поехали. Ему было тяжело идти, но мимо очереди из рванувшегося ротвейлера, гавкнувшей таксы, двух-трех замеревших котов, кого-то еще и еще, мы прошли без поводка, по команде "рядом" как обычно. Сзади зашептались люди с людьми и заговорили люди с собаками: "видишь, как песик идет? А ты почему так не ходишь?" Привычная гордость во мне. Привычное спокойствие в нем. Очередь в хирургию была минут на пятнадцать. Мы отсидели ее, в кабинете моя собака по команде запрыгнула на кушетку и по команде села. Восхищенная хирург ("Какой красавец!" - во всех смыслах), не отводя от него глаз, протянула руку за снимком, потом посмотрела на снимок. Минута молчания. "Молодой человек, Вашей собаке осталось жить три дня". Что-то я, помню, пробовал возражать. Что-то лепетал про какие-то заграничные ветеринарные журналы, про существующие же где-то экспериментальные лекарства. Потом до меня дошло. Мне предложили успокоиться и вернуться через пятнадцать минут без очереди.
Мы с ним сидели во дворе клиники у фонтана ("Животных не поить! Вода хлорированная!") и ему было неудобно за меня, на корточках цеплявшегося за него, обимавшего его каким-то таким образом, чтобы три дня прошли - а я его удержал; он продолжал отворачиваться от моих сопливых поцелуев и за мой скулеж ему было неудобно перед таксой, бодро пробежавшей на поводке на прививку. Ему было уже слишком жарко, слишком тяжело было мое хватающееся, с трясущимися руками отчаяние. Но когда мы шли обратно в хирургию - мы шли туда без поводка и по команде "рядом". И плечо собаки было приклеено к колену хозяина.
На следующий день ему стало хуже, в клинике я положил его ("Лежать! Место!") у кабинета и ушел довольно далеко по коридору в аптечный ларек - нужны были бинты, ампулы и шприцы, шприцы. Звуки странного замешательства ("Чья собака?") заставили меня выглянуть из очереди, и на том конце коридора я увидел своего кобеля, тяжело дышавшего, медленно переставлявшего лапы - я не хотел там лежать один, хозяин, и хрен с ней, с командой, я пошел тебя искать.
Онкология - опасная штука, ты крутой, если победишь ее. Если твой хозяин вовремя что-то заметит.
На следующий день вечером мы с ним выслушали рассказ о том, что, если вы отказываетесь от эфтаназии, то еще, даст Бог, полгода-год можно продержаться, был такой случай, а сейчас идите на капельницу. Бок был выбрит, обе передние лапы уже знали, что такое эта капельница, там тоже было выбрито и были следы йода. Он вставал сам, когда было надо (версия моей мамы, научившей его этой команде - "встань на ножки") садился, когда просили посадить собаку и наконец - дождался! - ложился. Через полчаса я побежал с ним на руках в кабинет ЭКГ, оттуда обратно, потом еще куда-то, потом опять обратно. "Хозяин держите пасть вот так, надо вставить ему в дыхательное горло..." Ему делали непрямой массаж сердца, сильно били кулаком по боку. Кислорода в баллонах не оказалось. Зато хватало адреналина в ампулах. В какой-то момент он поднял голову и посмотрел вокруг. "Эй, ты чего? Все в порядке?" - надо же мне было ему что-то говорить. В следующую секунду, чтобы его голова не упала на бок, мне пришлось ее поймать. Тяжелая, костяная, шерстяная голова. Из пасти вывалился язык. На нем было то самое, Африкой, родимое пятнышко.
Я расписался в каких-то бумагах, никакой тары у них там для мертвых собак не нашлось, забрать его с собой, чтобы похоронить, я не смог. Прикатили тележку. Я положил его на нее, но она оказалась слишком маленькая и свесилась голова с языком. Находясь вполне в тумане я передвинул его, но тогда свесились задние лапы, и все тело грозилось съехать на пол. Я поправил его, но как, как оставить эту голову с языком болтаться над полом? Я снял с него ошейник, держа голову на весу, попросил девушку ее подержать и ушел.
Ровно за несколько лет до того я занял какое-то место на каком-то конкурсе каких-то гитаристов. 16 августа - день смерти Элвиса: что нашему человеку хорошо, то американцу - смерть, хохотал я. Немцу, как выяснилось, - тоже.